«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1) icon

«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1)

Реклама:



Скачать 153.89 Kb.
Название«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1)
Дата30.06.2013
Размер153.89 Kb.
ТипДокументы
источник
1. /00. Содержание и выходные данные.doc
2. /01. Бочаров.doc
3. /02. Подкорытова.doc
4. /03. Альми.doc
5. /04. Канунова.doc
6. /05. Головчинер.doc
7. /06. Меднис.doc
8. /07. Худошина.doc
9. /08. Ермакова.doc
10. /09. Шатин.doc
11. /10. Падерина.doc
12. /11. Константинова.doc
13. /12. Фаустов.doc
14. /13. Николаева.doc
15. /14. Савинков.doc
16. /15. Ласкина.doc
17. /16. Лощилов.doc
18. /17. Асоян.doc
19. /18. Казарина.doc
20. /19. Черашняя.doc
21. /20. Корниенко.doc
22. /21. Мароши.doc
23. /22. Никанорова.doc
24. /23. Кислова.doc
25. /24. Литовская.doc
Институт филологии, массовой информации и психологии текст – комментарий – интерпретация
«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1)
Т. И. Подкорытова Художественный образ на выходе из мифа: к интерпретации лебединой девы Обиды в «Слове о полку Игореве»
И. Л. Альми Евгений Баратынский: от элегии к «Сумеркам»
Ф. З. Канунова В. А. Жуковский и литераторы-декабристы (по материалам переписки)
А. С. Пушкин о «реформе» драмы Если есть выражение осевое время, то, наверное, можно думать о «Борисе Годунове»
Н. Е. Меднис Ещё раз о возможных источниках образа импровизатора в повести Пушкина «Египетские ночи»
«Чаадаеву»: послание с Понта в одной из самых ранних статей о Пушкине Ю. Н. Чумаков подробно рассмотрел стихотворение «Чаадаеву»
Н. А. Ермакова «Текст в тексте» как структурная модель
Ю. В. Шатин «Иван Фёдорович Шпонька и его тётушка»: поэтика «пустого места»
Е. Г. Падерина Поэтический эпиграф «из Пушкина» и историческое время в «Игроках» Н. В. Гоголя
Сопряжение «писания» и «шитья» в нарративной структуре повестей Н. В. Гоголя и Ф. М. Достоевского
А. А. Фаустов «Ошибка» и «история» как элементы нарративного пространства (Гончаров и Достоевский)
Е. Г. Николаева «Лизин» текст Достоевского: традиции и новаторство
С. В. Савинков Лилит и Ева в русской литературе начала ХХ века: логика подмены
Н. О. Ласкина Иннокентий Анненский и Леконт де Лиль: критика как самоопределение
Поэмы Николая Заболоцкого: комментарий к утраченному «Заболоцкий – характер баховский. Конечно, баховский с поправкой на XX век»
Два архитектора Бытия: Павел Филонов и Данте «Бывают странные сближения»
Т. В. Казарина Мотив смерти в творчестве Маяковского и Хлебникова
Д. И. Черашняя Стихотворение Осипа Мандельштама «Импрессионизм»: пейзаж, изображение, метод
С. Ю. Корниенко «Tatiana furiosa»: конструирование поэтического образа
Автометакомментарий и метатекст в творчестве М. М. Зощенко
Мотив спасения утопающих в «Малолетнем Витушишникове» Ю. Н. Тынянова: исторический подтекст и функция в сюжете Фельетон «Чудо-ребенок, или Спасение утопающих, вознагражденное монархом»
Л. С. Кислова Интерпретация сюжета о Прекрасной Женщине в «театральном» цикле Э. Радзинского
М. А. Литовская Творческое поведение писателя как форма автокомментария: случай Алексея Иванова1

С.Г. Бочаров


«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение

(По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1)


Громкое слово в заглавии этого отклика взято со страниц обсуждаемых книг. Так вот – это о нашем любимом хрестоматийном сюжете Онегина и Татьяны так интересно и сильно сказано, что сразу перекрывает столь многое сказанное и пересказанное об этом прежде: «В их взаимных отказах можно предположить мировые ритмы…» (ЕО, 100).

С этого места можно начать, чтобы почувствовать пушкинистский стиль Ю.Н. Чумакова. Этот стиль уже более двадцати лет назад был сформулирован им как тема его этапной статьи (в книге СПП она, конечно, присутствует) – «Поэтическое и универсальное в “Евгении Онегине”» (1978). В ней намечены три аспекта, три ступени, три стадии понимания пушкинского романа: поэтическое и реальное (история литературы), собственно поэтическое (поэтика), поэтическое и универсальное. Этот последний аспект не уложился еще в литературоведческий термин, и именно в этой третьей зоне работает по преимуществу автор, не порывая и с поэтикой. Однако к этому был у автора путь на фоне нашей большой истории и с ней в неизбежном контакте, и этот путь записан в книгах; «мировые ритмы» - если они звучат во внутреннем мире романа в стихах, то они звучали и на пути нашего пушкиноведения (и особенно, как считает автор, - онегиноведения) за последние наши полвека. Обсуждаемые книги сами включены в мировые ритмы – сейчас мы увидим, как. В ритмы нашей умственной истории последних десятилетий – определенно.

В большой книге – работы за 30 лет, с 1969 по 1999 г. Здесь я позволю себе воспоминание личное. Я только что напечатал тогда свою первую онегинскую статью – «Форма плана»2 - в декабрьском номере «Вопросов литературы» за 1967 – и побежал в библиотеку искать статью неизвестного автора о составе текста «Е.О.», о которой мне сказали. Статья была в журнале «Русский язык в киргизской школе»; на последних страницах журнала, где она приютилась, для неё не хватило места, и заканчивалась она на обложке зелёного цвета. В статье утверждалось, что надо принять всерьёз «Отрывки из путешествия Онегина» как истинное – по воле автора, так оформившего свой завершённый текст, - окончание романа, с его оборванным последним стихом: Итак, я жил тогда в Одессе…, возвращающим нас к началу романа – Брожу над морем, жду погоды… - и обращающим линейное время героев в циклически-творческое время автора – и позволяющим нам тем самым представить онегинский космос сразу весь, объёмно, как «яблоко на ладони» (так Моцарт мгновенно слышал всю симфонию от первого до последнего такта). Отсюда следовало, что нельзя как заключительное звено онегинского текста печатать обрывки так называемой 10-й главы (как это нынче обычно делается в изданиях Пушкина), создающие впечатление недописанности романа и распада его текста.

Пройдёт пятнадцать лет, и из внимания к морским мотивам, обрамляющим текст романа, произойдут такие не вполне обычные наблюдения в новой работе автора о поэтическом пространстве «Онегина» - для характеристики пушкинистского зрения нашего автора, кажется, это пример хороший: «По ценностно-смысловой наполненности пространство моря в “Онегине” едва ли не более значимо, чем пространства города и деревни, в которых совершается сюжет. В морских просторах сюжет лишь готов совершиться, но остаётся несбыточным <…> Зато образ моря в “Онегине” – это теневое пространство свободы, романтическое пространство возможности <…> Шум моря, завершающий роман, - шум онтологической непрерывности. “Деревенский” роман по своим несбывшимся снам оказывается “морским” романом» (СПП, 185).

Неизвестному автору той первой его печатной работы было тогда под 50 лет, за плечами были фронт, послевоенный арест и отсидка и, соответственно, запоздалое студенчество. 60-е годы в размышлениях автора в настоящей книге постоянно присутствуют, но не как личная его дата, а как большой исторический – в размерах не только внутренней нашей истории – перевал. Так что размышления эти превышают обычные представления о роли 60-х в нашей советской истории и тянут на некий историософский тезис. «Сейчас хорошо видно, как бы из вненаходимости, что с середины 1960-х гг. обозначился глубокий сдвиг в мировой социокультурной парадигме» (СПП, 5). И «Евгений Онегин» стал для автора – его понимание, его судьба в поколениях уже нашего времени – показателем этого отечественно-мирового процесса. И как бы даже его плацдармом.

В книге есть очерк истории интерпретации «Е.О.» от Белинского до наших дней. И вот история эта даётся как история крупных сдвигов в нашем отечественном – и шире, потому что автор всё время сверяется с западной рецепцией Пушкина, мировой его судьбой, - крупных сдвигов в общем гуманитарном сознании. Автор говорит всё время об «Онегине», и не только об «Онегине». «Пушкинский роман в стихах представительствует у меня за множество текстов в мировой культуре и даже как модель мироустройства» (СПП, 6). Он поэтому представительствует у автора за общую ситуацию.

Традиции Белинского и Достоевского перешли в наш век и действуют в нашем сознании до сих пор. Но вот явился Тынянов – сказано в одном месте так торжественно (ЕО, 84), как Буало когда-то сказал: Enfin Malherbe vint… Тынянов явился и объявил, что главное в «Е.О.» - не история героев и не развитие действия, а «развитие словесного плана». Затем пришла социологическая эпоха, и Тынянов нам отозвался и заработал лишь через сорок лет, причём прочитать его статью мы смогли уже в 70-е годы, так что поворот во взгляде на Пушкина совершился даже и независимо от прямого знакомства и впечатления от его статьи.

В самом деле – эпоха нового взгляда на Пушкина, поворота внимания открылась тогда, в середине 60-х. Фактами этого сдвига автор книги приводит онегинские статьи И.М. Семенко, первые работы Ю.М. Лотмана, начиная с 1966, мою «Форму плана» 1967; набоковский комментарий – 1964; с того же 1964 – многолетняя работа В. Непомнящего; наконец, явление самого Чумакова на исходе десятилетия. Каков был смысл всех этих событий и этого сдвига? Что тогда произошло? Что касается онегинознания, что прежде всего волнует автора, - на смену социологической эпохе и разрозненным сопоставлениям кусков романа с внешней действительностью пришла поэтика (в 50-е годы поэтики не было – были стилистика и «мастерство»), и с ней имманентное понимание романа как организма. Пришёл тот тезис, что содержание романа в стихах – это его форма.

Но новый взгляд был сразу различно развёрнут в двух образовавшихся руслах – структуральной и феноменологической поэтики. Чумаков, несомненно, пошёл по феноменологическому пути, и на этом пути естественно в чистой поэтике стало тесно; и хотя он и продолжает по праву именовать Тынянова родоначальником нового взгляда, так это было когда? - а сам последователь Тынянова во второй половине века со своим бытийственным видением романа как универсума, «модели мироустройства», - уже достаточо далеко от учителя ушёл. Книга очень самосознательна: автор даёт ясное самоописание своего пути, когда говорит, что он шёл от поэтики к универсалиям: упомянутая этапная статья 1978 г., в которой и было объявлено открытие третьей эпохи в понимании романа. От поэтики к универсалиям и от идеи окончательного текста «Е.О.» и имманентного внутреннего пространства, «мира» романа (его «структурного интерьера»), с чего он начал тогда, в конце 60-х, к идее его вероятностного текста: «Оконченный Пушкиным роман построен как бы в жанре “черновика”» (СПП, 169), и мы не можем не дополнять канонический текст то и дело, не только исследуя, но и просто читая «Е.О.», материалом пропущенных строф (например, о возможном будущем Ленского, который мог «быть повешен, как Рылеев») или «Альбомом Онегина»; мы хотим владеть этим «банком данных» о действии и о героях, что содержится в огромных пушкинских запасниках к роману, неизбежно для нас входящих в его «большой текст», границы которого невозможно определить окончательно; и автор книги высказывает даже такую мысль, что способ читательской жизни романа в стихах имеет моменты общности с фольклорными текстами.

Ещё одно воспоминание из частной сферы научной жизни. На одном из обсуждений работы Ю.Н. Чумакова Борис Фёдорович Егоров вспомнил метафору Лотмана из его статьи о пространстве у Гоголя: есть два человеческих типа – человек пути и человек степи. Человек пути идёт куда-то линейным образом. Человек степи гуляет, перемещается вольно-непредсказуемо по широкому полю.

По прихоти своей скитаться здесь и там… У Пушкина это условие счастья: Вот счастье! вот права…

Пушкин тоже знал, конечно, про путь – и тоже поздний, последний Пушкин, - и тоже его искал – Спасенья верный путь и тесные врата. Но скитаться по прихоти – как условие счастья (которое, впрочем, он называл великим «быть может», знал, что счастья нет, а вот ведь опять увенчал этим словом одно из своих последних стихотворений) – может быть, и перекрывает у Пушкина этот образ пути. Во всяком случае перекрывает хронологически: это – по прихоти – сказано позже. Как формула поэтического отношения к миру, в отличие от нравственного императива пути.

У Чумакова в книге сказано, что смысл того, что случилось с Онегиным и Татьяной в романе, куда глубже тех моральных уроков, что мы затвердили со слов Белинского и особенно Достоевского. Что надо это судить эстетическим чувством, в чём мы сейчас нуждаемся едва ли не больше, чем в нравственном воспитании (ЕО, 29).

Это известная декларация автора, и мы должны её верно понять.

Все мы помним про «дьявольскую разницу», но кто в самом деле умеет читать роман в стихах? Между тем у нашего автора это условие основное. Его установка в том состоит, что читать «Онегина» как «роман героев» значит читать его как обычный роман прозаический и самое главное потерять. «Настоящий “Онегин” выткан стихами, и на его стиховом ковре можно без конца рассматривать словесные орнаменты, представляющие нашему внутреннему взору поэтические очертания героев, ландшафтов, деревень, городов, рек и морей…» (ЕО, 48). Белинский и Достоевский так «Онегина» не читали, они не читали роман в стихах. Между ними и Тыняновым Чумаков выбирает ориентиром себе последнего – однако как пройти по лезвию, не утеряв тоже главного с другой стороны? Акцент на тыняновскую «внефабульность» заставляет нас, пожалуй, заново оценить от противного промыслительность для нашей литературы онегинской фабулы, романа героев. Для теоретиков ОПОЯЗа обращение к «Онегину» было программным актом: «словесный план» тыняновский утверждался за счёт того, что они называли темой и оставляли в пренебрежении. Тыняновский тезис, что Пушкин романом в стихах «сюжет как фабулу» разрушал3, - безусловно неверный. Это они, теоретики, его в своем анализе разрушали – зато и открыли остро-новый взгляд на «Онегина», как его оценил Чумаков. И однако с высказанным недавно мнением, что «продержавшееся полтора века чтение романа как сюжета героев можно наконец считать рухнувшим»4, - не хочется соглашаться. Хочется надеяться, что никогда такое чтение не рухнет. Филологические – и прежде всего читательские – качели будут всегда дрожать и крениться, и будет всегда необходимость их выправлять. В обсуждаемых книгах филологические качели находятся в достаточном равновесии, хотя и с известным креном на «тыняновский» бок. Книги, однако, дают примеры того, как и сюжет героев выигрывает, если читать его как сюжет романа в стихах. Он в самом деле выткан стихами.

На упомянутом обсуждении Б.Ф. Егоров назвал Чумакова-исследователя человеком степи. В самом деле, мы наблюдаем, как он гуляет по тексту пушкинского романа, как по широкому полю. Это собственные его слова: пройти сюжет «Е.О.» во многих направлениях, как лес или город (ЕО, 85). «Прогулки с Пушкиным», видно, возникли недаром как идея и как метафора, как картина открытых и незашоренных отношений читателя с Пушкиным, как способ чтения вопреки целенаправленному стремлению – научному, идеологическому, всё равно (актуальный нынешний вариант – «духовному») – получить от Пушкина то, что нам нужно. Гуляку праздного Пушкин вложил в уста целенаправленного Сальери недаром тоже в таком вот образе – и уж наверное не бытовое поведение Моцарта так обличал суровый мастер в высшей мере» (как о нём сказал поэт уже нашей эпохи, Владимир Соколов, в стихотворении «Сальери», к которому надо будет ещё обратиться), - а чуждый, враждебный творческий тип.

Но не такие праздные «прогулки с Пушкиным» Чумакова. Они ориентированы одной идеей, стоящей в центре всего. Такова идея инверсивности – как такой постоянно действующей у Пушкина силы, которую исследователь возводит в философский ранг одной из пушкинских универсалий. И даёт такое её описание, словно помнит об образах человека пути и человека степи: «Инверсия на любом порядке взрывает линейную последовательность и целевую однонаправленность текста» (СПП, 363).

Речь идет о возвратных силах, богатым образом затрудняющих наше восприятие и переживание Пушкина. Эти силы действуют как на микроучастках текста, так и на больших расстояниях. В «Цыганах» рассказ об Овидии так кончается:

И завещал он умирая,

Чтобы на юг перенесли

Его тоскующие кости,

И смертью – чуждой сей земли

Неуспокоенные гости!


Если перевести последние два стиха на прямой порядок слов, то мы получим: кости – гости сей чуждой земли, не успокоенные и смертью. Это пример не из Ю.Н. Чумакова, а из М.Л. Гаспарова5, который спрашивает: к чему здесь эта затруднённая инверсия как параллель риторическому приёму латинской поэзии, и как раз в рассказе о римском поэте? Что она здесь даёт? И отвечает: она даёт напряжённость, передающую самую эту тоску и боль последнего желания изгнанного поэта.

Это микропример, простая инверсия грамматическая – хотя какая же она простая? А вот пример из Чумакова – пример дальнодействия инверсивной силы. Два места – из третьей главы и из онегинского финала:


И как огнём обожжена

Остановилася она.

………………………..

Она ушла. Стоит Евгений,

Как будто громом поражён.


«Встреча и разлука героев взяты в рамку мифологемой грозы». Можно так понять, конечно, что во временнóм ходе фабулы его сейчас гром поразил-наказал от той самой молнии, которою он тогда опалил ее. Но Чумакову интереснее видеть больше роман не во времени, а в пространстве. Обратить их сюжетное время в пространство как некую вечность, в какой они встретились навсегда. «Гораздо интереснее истолковать их участь как вневременную мгновенную катастрофу, совершившуюся в пределах вечности. Вспышка молнии и раскат грома – явления неделимые, но поскольку вечность для нас опосредована временем, её подвижным образом, так её молнийный знак в сюжете героев обозначился не точкой, а линией между двумя точками. То, что поразило Татьяну и Евгения в один миг, равный вечности, в пределах фабулы растянулось во времени на несколько лет. В реальном восприятии блеск молнии и удар грома разделены интервалом, и герои романа испытывают свои потрясения поочерёдно, но в ином измерении это совершается с ними обоими сразу и навсегда» (ЕО, 98).

Хочется задержаться на этом месте как на примере, может быть, образцовом для оценки нашей книги. Красивое созерцание – а в принципах автора красота анализа это свидетельство об истинности его. Одновременно и вместе филологическое и бытийственное чтение. Филологическое, потому что надо связать на большом расстоянии две точки в огромном тексте, оборотиться назад от горестного финала к другому горестному мигу и словно восставить радугу над всем миром романа (радугу уже после грозы), остановив безысходную фабулу на её исходе красотой отношений несчастных героев, какая останется с ними для нас, читателей, навсегда. Какая связала их на воздушных путях поверх их взаимных ошибок и наших привычных моральных к ним претензий. Тем самым чтение и бытийственное, с опорой на мощь инверсивной силы, действующей в пушкинском тексте. «Летящая стрела покоится». Другая метафора Чумакова – он любит работать такими классическими апориями-метафорами, притом метафорами, так сказать, архитектоническими, утверждающими преимущественно перед текучей процессуальностью бытия: река собирается из ручейков и впадает в море, и эти моменты всегда синхронны, потому что они есть всегда, какой бы длины ни была река. «Поэтому река течёт и стоит одновременно. Таков и роман Пушкина» (ЕО, 36). Яблоко на ладони.

Из работ Ю.Н. Чумакова одна в последнее время взбудоражила пушкинистский мир – его гипотеза открытого отравления Моцарта в драме Пушкина. Реакция была острой, вплоть «до полного возмущения», как выразились как раз сторонники этой версии Н.В. Беляк и М.Н. Виролайнен6. Вокруг гипотезы накопилась литература, и не место её обсуждать сейчас. Пишущий настоящий текст лишь хочет сказать, что он гипотезу не разделяет. Валентин Непомнящий, наиболее на неё возражавший, вернул творцу гипотезы бумерангом помянутого им самим Гераклита: скрытая гармония сильнее явленной7. Обращая это слово на ситуацию пушкинскую, надо лишь помнить, что дело должно идти не о скрытом или открытом действии Сальери, а о тайном или открытом знании Моцарта. Пушкинский текст внушает нам, что Моцарт знает свою судьбу «незнаемым знанием» (как формулирует сам Чумаков), «неведомым ему самому, как смысл сна Татьяне» (Непомнящий). И каждой репликой как невольным прямым попаданием в замысел друга-врага провоцирует кристаллизацию замысла и его приведение в исполнение. «Гармония» этого диалога единственно в том, что моцартовы прямые попадания исходят из глубины «незнаемого знания» и ни на миг не поднимаются на поверхность знания открытого; будь так – трагедия теряет всю свою силу: скрытая гармония сильнее явленной. Моцартово знание – знание, если угодно, мистическое, и по отношению к этой (говоря условно) мистике ситуации допущение Чумакова представляется ослабляющей рационализацией.

Но это была полезная провокация, мобилизовавшая пушкинистские силы пережить ещё раз потоньше трагедию слово за словом и подчеркнувшая при этом, высветившая неясный вопрос о «незнаемом знании» Моцарта. Нельзя не упомянуть и то, что у изобретателей версии уже были к моменту изобретения независимые союзники: это были поэты. Две статьи Чумакова о «Моцарте и Сальери» появились в 1979 и 1981 гг., а уже поминавшееся стихотворение молодого тогда Владимира Соколова «Сальери» датировано годом 1963-м (та самая середина 60-х!). …Сальери думал: он не знает. / А Моцарт видел. Моцарт знал, / Какая слабость наполнят / Неукоснительный бокал. <…> Он отвернулся. Пусть насыплет. / Да, Моцарт – бог. Бог чашу выпьет… Очевидная аллюзия на Гефсиманскую чашу Христа (напротив, у Чумакова в его гипотезе фабула открытого отравления вызывает античные ассоциации и соответственную окраску всего сюжета, и выпивающий чашу Моцарт «героически античен»8 наподобие Сократа).

Подобное – и в стихотворении Фазиля Искандера (1984). Поэты – чуткие существа, и хорошая поэзия в союзе с чуткой филологией. Однако о чём стихотворение Соколова – об открытом отравлении? Нет, о тайном знании. Наверное, так и надо формулировать вопрос понимания «Моцарта и Сальери», обостренный гипотезой Чумакова.

От поэтики к универсалиям – объясняет автор свой пушкинистский путь. Что это значит - универсалиям? Примеры разборов онегинских ситуаций, кажется, могут сказать об этом. Автор как бы поверх типичной пушкиноведческой проблематики, от неё на отлёте, высвечивает более общие ситуации, философские состояния, переживаемые Пушкиным и его героями, но слабо пережитые ещё пушкинистской критикой. В разговоре недавно Александр Павлович Чудаков сказал, что в онегинских работах конца 60-х (они были названы выше) впервые стали писать об «Онегине» сложно. Что он хотел сказать? Что стали писать не о том, о чём перед тем писали. Поверх типичной и всем знакомой тематики (так или иначе упиравшейся в «Пушкина и декабристов») стали писать о тех самых универсальных, общих бытийственных состояниях, какие автор с его героями переживают в романе, но пушкинистика слабо переживала.

Со всем этим связан язык понимания, язык пушкинистской науки, о чём наш пушкинист высказывает неожиданное, может быть, методологическое замечание о желательности таких «языков описания», какие приобретали бы «более мягкие и расплывчатые формы, что связано с усложняющимся видением самого литературного предмета» (ЕО, 124). Литературный предмет – наш Пушкин – так для нас усложнился, что нужен язык описания более мягкий, и тем самым более чуткий, для усложнившегося предмета, чтобы не упустить, удержать его сложность. И даже не только более мягких форм желает пушкинист, но и более расплывчатых! Вот странное пожелание. Это ведь звучит в наши 90-е годы на фоне уже привычной принципиальной строгости и даже терминологической жёсткости, какая царила только что в авторитетной структуральной поэтике, когда считалось, что язык описания в принципе отличается от языка предмета. А Чумаков предлагает новую гибкость филологического языка9, который не отрывался бы от языка поэта. Вспомним, что примерно тогда же А.В. Михайлов сказал, что язык филологии, язык теории состоит в глубоком родстве с языком самой поэзии. Со стороны теории и со стороны пушкинистской науки вместе было заявлено новое теоретическое движение в новую уже, постструктуралистскую, филологическую эпоху.

Усложняющийся предмет – очевидно, по отношению к «жёстким», по-своему каждая, интерпретациям столь противоположного свойства, как «достоевская» и «тыняновская». Та и другая имеют свои традиции и своих представителей в сегодняшней филологии, и среди них пушкиноведение Чумакова находит свой путь. Автор работает универсалиями и при этом сопротивляется идеологическим интерпретациям, идеологическим выжимкам из поэзии; он работает универсалиями и призывает читать не просто близко к тексту – вплотную к тексту, т.е. читать так, как надо читать роман в стихах, потому что такое чтение «препятствует общим рассуждениям на дистанции», высвобождающим «идеологемы романа из их поэтической плоти» (СПП, 231). На отлёте от сюжетной эмпирии, но вплотную к тексту – в таком сочетании принципов существует пушкиноведение Юрия Чумакова.

Она ушла. Стоит Евгений, / Как будто громом поражён. Несчастный конец романа. Но блеск этих строк сопротивляется столь бедному заключению. И взгляд исследователя сопротивляется – он видит и нечто иное. Он видит и слышит грозу, связавшую их в поэтической вечности навсегда. Не только для нас, читателей, навсегда, но и для них самих в поэтическом мире, в котором они навсегда остались, а не в своей эмпирической человеческой биографии за пределами текста. В поэтическом мире их любовь не осуществилась, но состоялась. Состоялась поверх их взаимных ошибок и наших к ним моральных претензий. На представлении книги «Стихотворная поэтика Пушкина» в декабре 1999 г. в Новосибирске автор книги говорил о поэтическом итоге романа в стихах. Да, даже и для Ахматовой «герои остаются с совершенно растерзанными сердцами, и у нас должно быть впечатление драматической истории, русской истории, ещё что-нибудь такое. Но одновременно мы видим, что это так и не так». И, вопреки впечатлению столь естественному, Ю.Н. Чумаков говорил о праздничности романа, который столь плохо кончается. О том, что «в этом романе присутствует роскошное праздничное пространство существования, всеобщего человеческого существования, которое воплотил в себе Пушкин и которое он развернул в своих строфах, главах, во всём этом тексте. Почему его и надо читать вплотную»10.

Согласимся: чтобы прийти к такому простому и несомненно убедительному общему заключению, пушкиноведение должно было пройти свой путь, на котором действовали исторические «мировые ритмы». Как во внутреннем мире романа в стихах исследователь открыл их действие, так и во внешнем пушкиноведческом мире работали эти ритмы-силы, приведшие нас на самом исходе двадцатого века к универсальному, неразделимо поэтически-философскому, чтению Пушкина, какое мы находим в работах Юрия Николаевича Чумакова.


ПРИМЕЧАНИЯ

 Печатается по: Бочаров С.Г.Филологические сюжеты. М.: Языки славянских культур, 2007.

1 Ю. Чумаков. Стихотворная поэтика Пушкина. СПб.: Пушкинский театральный центр в Петербурге, 1999; Ю.Н. Чумаков. «Евгений Онегин» Пушкина. В мире стихотворного романа. М.: Изд-во МГУ, 1999. Далее ссылки на эти книги в тексте под знаками СПП и ЕО.

2 См. Бочаров С.Г.Филологические сюжеты. М.: Языки славянских культур, 2007.

3 Ю.Н. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977.С.64.

4 Мария Виролайнен, Мелвар Мелкумян. В поисках «русской картины мира» // Новый мир.2000.№ 7.С.212.

5 М.Л. Гаспаров. Избранные статьи. М., 1995.С.421.

6 «Моцарт и Сальери», трагедия Пушкина. Движение во времени. М.: Наследие, 1997.С.836.

7 Там же. С.889.

8 Там же. С.630.

9 Пример подобной сложной гибкости из работ самого Ю.Н. Чумакова – формула соотношения жизни и поэзии в деле поэта, которую мы находим в отклике автора на лотмановскую биографию Пушкина: «имеет место двусторонний, уравновешенный в идеале процесс, когда жизненная и поэтическая реальности размывают границы друг друга по принципу неполного взаимоперевода» (СПП, 379).

10 Ю.Н. Чумаков. Слово на представлении книги «Стихотворная поэтика Пушкина» // Филология. Вып. 5 Пушкинский. Саратов: Изд-во Саратовского университета, 2000.С. 140.

Добавить документ в свой блог или на сайт


Реклама:

Похожие:

«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1) iconДоговор № на организацию проведения практики студентами и трудоустройству выпускников Казанского Государственного архитектурно-строительного университета
Никифорова Юрия Николаевича, действующего на основании Устава, именуемый в дальнейшем «Исполнитель», с одной стороны и в лице

«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1) iconПрограмма IV алтайского межрегионального семинара-совещания руководителей органов, осуществляющих управление в сфере образования
Выступление заместителя Губернатора Алтайского края, начальника Главного управления образования и молодежной политики Алтайского...

«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1) iconДокументы
1. /Электрические и электорнные аппараты(под редакцией Розанова Юрия Константиновича)/el-ap-t.pdf

«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1) iconПроектирование Постановка задачи
Для реализации этой задачи необходимо организовать четкий и строгий учет книг по отделам, учет выданных книг, учет книг на руках...

«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1) iconЗаказ книг на традиционных и электронных носителях
Примечание: учебники приобретаются 1: 2 (одна книга на двух студентов, например: 30 студентов- 15 учебников)

«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1) iconСовременный терминологический аппарат библиографии Слово «библиография» впервые стало употребляться в Древней Греции. Оно происходит от двух слов: biblio (книга)
Слово «библиография» впервые стало употребляться в Древней Греции. Оно происходит от двух слов: biblio (книга) и grapho (пишу). Поэтому...

«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1) icon20 апреля ученики 4 класса вместе с классным руководителем Рубановой Татьяной Александровной посетили ветеранов нашего села: Магдалина Кузьму Филипповича и Гвоздева Николая Николаевича
Гвоздева Николая Николаевича. По поручению поселкового совета школьники прикрепили на дома ветеранов таблички «Здесь проживает ветеран...

«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1) iconЖизнь и творчество поэта Федора Вострикова
В наше время поколение ребята мало читают книг, а особенно стихи. Поэтому цель моей работы заключается в том, чтобы показать жизненный...

«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1) icon«Под флагом Катрионы»
«Стране книг». Детские романтические влечения и фантазии Стивенсона энергичны и деятельны. Эту их активность можно ощутить, читая...

«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1) iconПравила оформления заказа: Обратите внимание. Заказываемые книги нужно вносить в столбец кол-во книг
Уберите пожалуйста из заказа пустые строки, т е строки, где не отмечено никаких книг. Оставьте пожалуйста названия тех изд-в, книги...

«Мировые ритмы» и наше пушкиноведение  (По прочтении двух книг Юрия Николаевича Чумакова1) iconПравила оформления заказа: Обратите внимание. Заказываемые книги нужно вносить в столбец кол-во книг
Уберите пожалуйста из заказа пустые строки, т е строки, где не отмечено никаких книг. Оставьте пожалуйста названия тех изд-в, книги...

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©shkoleniy.ru 2000-2013
При копировании материала укажите ссылку.
обратиться к администрации
Документы